Из моих дневников

Пролог:

В те времена, когда земля кипела
От распрей алчных, вековых
И грунт покрытый сетью трещин
Не в силах был скрывать тела…

Я призван к власти бесконечной.
Был выдран из своей тюрьмы
За те поступки моей веры,
За те, что заключен я был.

Пускай на латах моих кровь,
Но кровь лишь тех, кто ненавистен мне.
Моим глазам, привыкшим к тьме.
Моим глазам служившим мне.

Их крики, выпады и страх
За их судьбу, за то, что даровали власть
Решать за них, спасти их флаг.
И в темноте своей обители,
Делимой начетверть луной,
Сминал я планы грязной битвы –
Создание разума, и жажды вековой.

Кровавой жертвой своим богам
Они хотели вымолвить моё прощение.
И голова трусливого вождя
Под ноги мне скатилась вмиг.

Они хотели заслужить моё признание,
Но получили лишь отвращение.
Они окупят моё изгнание.
Они омыли кровью Возвращение.
(записи моего дневника /Verd/)

О днях пути…

Тьма поглотила день, когда настало утро
И в темноте окраса охры
Бесчисленным потоком,
Пронзая точно иглы серебра
Под ветра вой и рокот
Кусочки льда спадали с неба.

Моим стопам пришлось терпеть
Восход по горам и утёсов резь.
Ветрам обиженным навстречу
Мои отряды шли навечно.

В тот день моим глазам вторило небо,
Холодным, льдистым и бесконечно мертвым.
Капли дождя, касаясь лат и сбруи,
Через секунды промерзая, превращались в струны.

Мои войска уже не ждали боя,
Как грани скал, что сопровождали нас.
Они терпеть устали боли.
Пусты их мысли, как и лица их.

Время стеклом накрыло нас.
Мы видим свет, но запах мёртв.
Псам нашим грязь и ветер стали
Тем ориентиром, что ведет вперёд.

На третий день скончался Овий,
Рения и боль остались с ним.
Я счел, что это символ воли,
Но им оставил лишь серебро Серин.

За что я так безгранично зол?
За то, что им я оплатить не смог?
Нет, наверное, за то, что словно вол
Я брел вперёд терзая блёклый лёд.
(записи моего дневника /Verd/)

Рассказ из моих воспоминаний:

/…/

На шестой день второй недели мы форсировали реку. «Бардаварра» - так её звали мои люди. «Река, испивающая дух». Небо по-прежнему было подобно серой промерзлой земле на нашем пути. Гнетущая тишина рвалась монотонными ударами ветра нагнитающего сухую листву. Они устали. В их умах я читал дурные мысли, смердящие страхом и неуверенностью. Велий, Остимий, Фрагон — истинные имена тех, кто остался со мною духом. Коней парализовывал холод воды, они хрипели, клубы вырывающегося пара из их ноздрей прорывали ткань реальности. Упряжь и броню обволакивало стеклом льда. Мой разум уже не мог разрубить реальность на куски осязаемого.
Остимий беспощадно гнал десятки лошадей через реку. Безысходность в их глазах отраженная в тысячи зеркал моего осязания оседала густым, гнилым осадком в моей груди. Но псы ступали по следу.

Фрагон. Сын низринутого вождя. Поклялся на крови своего отца служить мне вечно. Прискорбно. Его руки, скованные хладом и истертые до крови поводьями — отныне были готовы вступить в бой за меня. Он склоняется передо мною, но не прогибается. Он смирением полон, но не обречен. Он видит во мне всё то, что хотел бы призирать в себе, но не может. Он честен, но не криклив. Его прямые, цвета древесной коры волосы подчёркивали принадлежность к древнейшему роду Карвалиев, что так опрометчиво желали моей крови, смерти и земли…